Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

Разорил сокол ее гнездышко,

Разогнал ее малых детушек.

Малых детушек, кукунятушек.

— Эх! Умереть бы, Господи!

— Что ты! Что ты, Иренеюшко!

— Э! Ноли так-ту маяться!

Девушка перестала качаться. Глаза ее упали на черную, низко наклоненную голову молодого послушника.

— Для чего же ты пошел в монастырь, коли теперь… — спросила было она и не договорила.

— Меня матушка отдала, — грустно отвечал юноша.

— За что?

— А так… за батюшку… Богу посвятила…

Оленушка глядела на него с удивлением: она не понимала того, что говорил он.

— Богу? Как посвятила?

— По обету… обет такой дала, давно, я тогда был еще махеньким… Батюшку в те поры послал царь с ратными людьми на воровского атамана, на Стеньку Разина…

— А кто твой батюшка? — спросила Оленушка, заинтересованная словами юноши.

— Барятинский князь, Юрье Микитич…

— Так ты княжич? — спросила изумленная девушка.

— Был княжич, а ноне служка… кошели плету.

Голос у юноши дрогнул… Задрожали пальцы, которыми он сплетал гибкие нити морской травы.

— Ах, бедненький! — невольно вырвалось сожаление у Оленушки. — Как же это матушка твоя отдала тебя сюда? И не жаль ей было?

— Жаль; да что поделаешь? Богу обещала, коли-деи Бог воротит батюшку из похода жива, так отдам-деи Богу сына… Ну и отдали. Стенька-то уж больно страшен был… Как батюшка ушел из Казани против Стеньки к Синбирскому городу, так мы с матушкой и всей Казанью и день и ночь Богу молились.

— Что ж, воротился батюшка?

— Воротился… Стеньку на Москву отвезли и там сказнили, а меня вот сюда…

Слезы невольно брызнули из глаз юноши и полились на его жалкое плетение. Он припал лицом к ладоням и плакал. Оленушка не могла выносить этого и, соскользнув с качелей, стала на колени около плачущего юноши.

— Не плачь, Иренеюшко… не плачь, княжич, — всхлипывала она сама.

Иренеюшка заплакал еще сильнее.

— Княжич, голубчик, не плачь!

И девушка гладила волнистую голову юноши. Тот не унимался, а напротив, почувствовав ласку, услыхав участные слова, уткнулся лицом в колени и плакал навзрыд, как бы силясь вылить всю размягченную посторонним участием душу. Слезы брызнули у Оленушки.

— Господи! Да что ж это такое! — всплакалась она, силясь приподнять голову юноши.

Тот продолжал качать головой, как бы от нестерпимой боли, и не переставал плакать. Оленушка припала к нему лицом и обхватила его.

— Княжич мой! Родненькой! Не надо! Не надо, миленькой! — страстно молила она.

Он приподнял голову, не отнимая мокрых пальцев от лица. Девушка обвилась руками вокруг его шеи, прижалась лицом к его лицу и в забытьи шептала, целуя его руки и щеки: «Милый! Дорогой! Братец мой!»

Она не заметила в этом страстном порыве жалости, как его руки отнялись от лица и обвились вокруг девушки, а горячие губы бессознательно соединились… «Сестрица! Оля моя! ягодка!» — «Братец мой! Княжинька!» И губы снова сливались, слова замирали…

— Ну вот! — как бы опомнилась Оленушка, вся красная. — Вот теперь ты не плачешь! Ах, как я рада!.. Знаешь что?

Иренеюшка смотрел на нее молча и, казалось, ничего не понимал.

— Знаешь что? — торопливо, радостно захлебываясь, говорила Оленушка. — Когда ты будешь совсем большой… который тебе год теперь? — спросила она, перебивая себя.

— Шестнадцатый, — машинально отвечал Иренеюшка.

— А мне уж семнадцать, я старше… Так вот, как ты вырастешь совсем большой, так тогда возьми и уйди из монастыря… Да, уйдешь?

Иренеюшка молча покачал головой.

— Отчего же? А?

— Нельзя… Монастырь — что гроб.

— Ну, вот еще!.. А то княжич, княжной сын, и кошельки плетет, ах!

И Оленушка звонко и весело расхохоталсь. Иренеюшка молча любовался ею. Оленушка вдруг подошла к нему и стала играть его шелковыми волосами.

— Ишь, словно у девочки коса… Ах, как смешно! — болтала она. — Дай я тебе заплету ее и свою ленту вплету в косу, вот и будешь княжна, княжецка дочь, ах!

И она повернула его за плечи и стала плести ему косу. Иренеюшка невольно повиновался шалунье, находясь под каким-то сладким обаянием, прежде им не испытанным никогда.

Черная коса была вмиг заплетена. «Вот так-ту… уу, какая большая коса-косынька!.. А теперь ленту надоть…» И она выплела алую ярославскую ленту из своей косы и вплела ее в косу Иренеюшке.

— Ах, как хорошо! — Она повернула его к себе лицом. — Ах, какая хорошенькая девочка! Ах, княжецкая дочь!

Иренеюшка не шевелился, он стоял как очарованный.

— Ну, что ж ты молчишь, царевна Несмеяна! — приставала к нему Оленушка. — Ну, покачай меня.

И она, взяв его за плечи, подвела к качелям: «На, держи, а я сяду». Усевшись на дубовое сиденье и ухватившись руками за веревки, она вдруг зачастила тоненьким голоском:

Ох и ток-точки,

Уж и дайте лучки —

На баране клочки.

Перебить клочки

На полосточки,

На подметочки.

И вдруг весело засмеялась. «Качай же! Ну! Княжецка дочь, ну, живо!»

Иренеюшка повиновался: он качнул ее раз, два, в третий сильнее, и отошел в сторону… Оленушка взвилась, весело сверкая глазами…

— Ай да дедушка Протасьюшка! Ай да миленькой… Еще, еще, шибче поддай!

В это время из-за сушил показалась черная скуфейка и острая седая бороденка старца Протасия. При виде смеющегося личика Оленушки старые, запавшие, но все еще плутоватые глазки старца блеснули добротою, и он, не желая испугать ребят и помешать их забаве, снова юркнул за сушилы.

— Еще, еще, миленькой княжич! — настаивала Оленушка.

Иренеюшка снова поддал. Размах делался все шире и шире. Оленушка взлетала до самой перекладины. В воздухе раздувался подол ее сарафана да мелькали малиновые черевички да белые икорки в чулочках.

— Душечка! Еще выше! Я хочу, чтобы голова закружилась! — умоляла она.

Иренеюшка, весь пунцовый от натуги, со всего размаху толкал летающую мимо него доску, и Оленушка взвивалась все выше и выше.

— Ох, хорошо! Ох, как хорошо! Еще!

— Будет страшно…

— Нет, еще! Сердце замирает…

— Упадешь, убьешься.

— Ох, я словно в раю… голова кружится… ох, ох, падаю… — Она была бледна…

Иренеюшка схватился за доску, но она увлекла его, и он упал на землю. Сила размаха, однако, ослабела. Иренеюшка вскочил с земли и снова ухватился за доску. На этот раз он остановил ее и только хотел помочь Оленушке встать, как она без чувств упала ему на грудь. Он обхватил ее и вместе с нею опустился наземь… Голова ее упала к нему на плечо…

— Оленушка! Что с тобой! Милая!

Она не отвечала. Юноша поднял ее голову и, увидав закрытые глаза девушки, бессознательно припал губами к ее холодным